В гостях у художника: Владимир Мигачев

"Афиша ЮГА" продолжает проект "В гостях у художника", в рамках которого мы общаемся с краснодарскими живописцами, графиками, скульпторами и прочими творческими людьми прямо в их мастерских.

Владимир Мигачев – один из самых известных и признанных краснодарских художников, творчество которого известно далеко за пределами России. Его работы находятся в музеях и частных коллекциях России, Германии, Израиля, Испании, Турции, США и Швеции.

Владимир Михайлович является Членом Союза художников РФ, членом Международной федерации художников ЮНЕСКО, а также заслуженным художником Республики Северная Осетия-Алания. В начале своего творческого пути художник много времени посвятил абстракции, потом был период православной живописи, а с конца 1990-х он плодотворно работает в жанре пейзажа, натюрморта и портрета.

Сейчас у Мигачева две студии: в Москве и Краснодаре. До последнего времени краснодарская мастерская Мигачева располагалась в здании КЦ "Типография", но недавно он перенес ее в собственный дом. Благо, площадь жилища легко позволяет осуществлять любые идеи: здесь есть и просторная мастерская, и большой подвал-хранилище для картин. А в будущем мастер планирует разобрать лишние стены в доме и создать полноценное выставочное пространство.

Вы недавно перенесли студию в дом. Что заставило переехать из "Типографии"?

– В этом здании началось такое, что я решил переехать: открываются рестораны, ворота перегородили – не подъедешь, не заедешь... Тут еще соседи какой-то ремонт затеяли по ночам. Невозможно стало работать. А мне кайф, что я художник, а не актер, музыкант и т.д. Им для реализации себя кто-то нужен, а художнику никто не нужен – только он сам, холст и тишина.

Вот такая у меня теперь мастерская. Здесь картин нет. В отличие от других художников, я не терплю, когда в мастерской устраивают маленькие музеи. Я просто работаю здесь – и все. Все работы я храню в хранилище.

Над чем сейчас работаете?

– В ноябре в Москве у меня будет большая персональная выставка. Проект должен появиться к августу. К этому времени нужно будет сообразить, придумать и сделать...

На стене, к которой прислонен рабочий холст, написаны строчки Бродского:
"Знаешь, пейзаж – то, чего не знаешь.
Помни об этом, когда там судьбе пеняешь.
Когда-нибудь, в серую краску уставясь взглядом,
ты узнаешь себя. И серую краску рядом".

– Когда я прочел эти строки, то понял, что о моем творчестве можно уже не писать.

Рядом еще пара строчек...
"Природа лучше искусства.
Там, где кончается красота, там начинается художник".

– Красота – это всегда иллюзия реализации пространства. Это такая конкуренция с Богом. Но у него всегда круче: у него есть запах, цвет, жизнь. И эту иллюзию мне не хочется переносить на холст. Поэтому я ищу, где кончается красота.

Как-то в одном интервью Вы заявили, что начали рисовать еще до того, как родились.

– Это было со мной всю жизнь. Я всегда знал, что это мое. Я помню, что в детстве мне всегда хотелось, чтобы картинка двигалась, чтобы она оживала. Наверно поэтому я и люблю так фактуру. В зависимости от света, освещения работа меняется, появляются другие тени…

Я и не помню свою первую картину, но помню, что всегда ходил показывать свои работы родителям. Я родился в простой крестьянской семье, и для родных мои занятия всегда были баловством, а не работой. Отец до сих пор не понимает, за что мне деньги дают. (смеется)
Но живопись я люблю, я ей служу. Для меня это важно… Уже 54 года, а я до сих пор хочу стать художником.

Все еще не считаете себя художником?

– Я ничего не считаю, просто хочу стать художником. Как только художник считает, что он состоялся, тут же начинается деградация, повторение себя. История начинает двигаться в обратную сторону, а мне этого совсем не хочется.

Есть вещь, которая мне очень нравится в искусстве: это отсутствие всяких законов. Конечно, существуют в классической живописи какие-то понятия. Но я считаю, что это все для дураков: сидит какой-нибудь ученик Иванушка и ничего не соображает. И ему говорят: "А давай треугольную композицию попробуем, а давай колорит поменяем, а давай на каких-то сдержанных тонах".
Законы придумываются для каких-то бездарностей. Все гениальное ищет себя и находит себя, когда открывает что-то новое.

Вы же тоже получали художественное образование…

– Я учился долго и много… Понимаешь, я родился в той стране, где все было гораздо проще. Тогда студенту можно было пойти к любому педагогу, поныть чуть-чуть и сказать, что ты хочешь у него учиться и все: ходи и пиши.
Сейчас это практически невозможно. Одно время и я преподавал, но потом я понял, что надо заниматься собой, потому что, как правило, в группе из 14 человек 12 стоят в очереди за дипломом.

Я до сих пор учусь. Если раньше я учился у педагогов и у старших, то теперь учусь у младших. Это серьезно, потому что новое поколение с другими мозгами, с другим отношением.
Искусство двигается, и если я не буду учиться у той же группировки ЗИП, не буду стараться их понять, то стану таким брюзгой, который будет критиковать все современное. Это у нас и происходит зачастую. Я хочу понять новое поколение, которое слушало другую музыку, смотрело другое кино, не знало социализма. Оно пришло в этот мир и стремится его под себя преобразовывать. Если я, как художник, это не пойму, то начну одуванчики рисовать, чтобы пришла Марья Ивановна, у нее потекли сопли – и все.
И самое страшное, что мое поколение – оно агрессивное и не понимает вообще ничего. Для него эти самые одуванчики и есть живопись…

Сначала Вы занялись абстракцией?

– Не совсем так. Сначала было просто желание уметь рисовать, написать портрет так, чтобы был похож. А потом стало чего-то не хватать, кроме ремесла.
Больше всего тогда не хватало информации. Русское искусство сильно затормозило в соцреализме и в социальном заказе. Оно и сейчас в чем-то буксует, но быстро развивается. И я благодарен своим педагогам, которые мне вправили тогда мозги. Я вот у Леши Паршкова не учился, но я считаю его своим учителем. Как раз он мне вправил мозги, когда я приехал.

Абстракция как промежуток была в начале 90-х. Потом мы со Славой Толмачевым расписывали храм Рождества Христова. Какое-то время я там провел, что не могло не отложиться и не повлиять на меня. Это совершенно другая живопись, другое понимание. Нет той гордыни: художник, который пишет икону, никогда не подписывается. Но главное, конечно, это смыслы, символика и текст.

А потом начались поиски себя – натюрморты, пейзажи... Если посмотреть на мои пейзажи, то мне важно присутствие человека: пашни, дорога, пейзаж, который расковыряли и т.д. Я не пишу леса или луга. Мне важно поле, то место, где человек только что был, и как этот пейзаж говорит о состоянии человека.
В своих картинах я напрягаю зрителя, но не довожу до депрессии. У меня всегда есть перспектива или тонкая голубая линия на горизонте, такая надежда. Для меня это все-таки ностальгический романтизм, это больше внутреннее переживание о том, что бардак повсюду так и продолжается.
Во всех моих работах есть текст, мой текст. Это не значит, что я должен стоять и рассказывать. В конечном итоге, картина работает сама на себя. И смыслы, и тексты – это уже уровень подготовки зрителя.

Как Вы думаете, нужно ли художнику говорить, чтобы зритель увидел?

– Нужно, конечно. Зрителя для себя нужно воспитывать. Вообще, зритель на выставке всегда ищет себя. Вот он видит, например, пейзаж, который напоминает ему о детстве. Значит, он нашел себя, это его работа. А если по какой-то причине он не видит в себя в какой-то картине ("да у меня сын так умеет, а ему три года"), то это не его работа. Тогда начинается отрицание. Это все уровень образования, социальный статус и экономическое положение. Но, в первую очередь, конечно, образование. Поэтому зрителя надо воспитывать, готовить, общаться с ним.

Зачастую у нас существует проблема зрителя и художника: на наших выставках они оказываются сами по себе. Художник стоит в углу, такой изначально великий, а зрители перепуганы: "А где автор?". И его лучше не спрашивать ни о чем, так как он сразу теряется, ведь он уже все сделал и все сказал.
На Западе нет места фразе: "Не нравится". На Западе скажут: "Я не понимаю", а раз не понимаю, то где автор, пусть он мне все расскажет и объяснит. А там уже начинается другая история: может быть, пробелы в образовании, или художник уже неадекватен.

Да в искусстве и нет неадекватности: оно, как дерево, развивается и растет независимо от того, есть ты или нет. Оно делает следующий шаг, хочешь ты этого или нет, понятно тебе или нет. Шаги в искусстве вообще зачастую непонятны для современного зрителя. Художник делает это по наитию, интуитивно, им движет тщеславие, он хочет, чтобы его заметили, чтобы выделиться из общей массы.

Почему Вы выбрали для своих работ такой большой формат?

– Да, у меня часто спрашивают, почему я такие здоровые картины рисую, кому они такие нужны. Во-первых, я рисую такие картины, чтобы они не влезли в кухню. Стремно, когда тебя по кухням вешают. С другой стороны, большие холсты – это залог того, что любая выставка тебя повесит на центральную стенку. (смеется)

Такой формат вообще называется "большой стиль". Он позволяет мне свободно двигаться, в нем есть какая-то свобода, появляется стихия, которой ты только следуешь. По большому счету, она сама начинает диктовать тебе условия. Потом я добавляю золу, песок, алкидные смолы, лак... И какая-то сила появляется. Меньший формат меня сковывает.

У меня была огромная фактурная работа "Лодка", которая весила килограмм 40. На выставке в Манеже ко мне подходит итальянец и говорит: "Мне очень понравилась ваша работа, но я не знаю, как ее везти". Я ему отвечаю: "В рулоне, я ее так и привез". А он удивился: "У нее же такая фактура, а вдруг при перевозке что-то отвалится". "Лишнее отвалится, а главное останется", – ляпнул я. И все, думаю, финиш, продажи не будет. А он засмеялся и купил.

По этому формату меня узнают. Это мое лицо, к которому привыкли, которое знают и галереи, и зрители.

Фактуру Вы создаете с помощью золы, песка и алкидных смол. Это ваша авторская техника?

– Да, и это очень важно. Сейчас в живописи кого из художников ни возьми, все используют авторскую технику, уходят в эксперименты и в поиски собственного материала.
Почему зола? Потому что она держит объект, и она легче. Если бы я сейчас писал только на песке, то картина была б практически неподъемная...Опять же, для меня очень важна идея – зола ближе к земле, к первоначалу. Мне важны какие-то тактильные, физические ощущения земли, даже в небе.

Ваши средства выразительности (вроде миллиметровой бумаги, вкрапленной в работу) приходят к вам в процессе? Или вы изначально продумываете идею?

– Наверное, муза все-таки есть. Я пишу сериями. Сначала берешься за одну какую-то работу, думаешь об этом постоянно- появляются вторая, третья… Затем ты пишешь какую-то вещь – минимум средств и максимум выразительности – и понимаешь, что всё, серия закончилась. В той картине мне принципиально важна была миллиметровка как мера оценки всего.

В какой момент Вы решили отказаться от цвета?

– "Найти себя в сером" – это не совсем отказ от цвета. Вот вроде бы серый колорит, но ты уже чувствуешь такие нюансы, которые в цветной живописи вообще не ощущаешь. Шаг влево, шаг вправо – и ты уже понимаешь, что все поменялось, природа живописи становится другой.
В черно-белой живописи есть какие-то другие смыслы. Цвет – это всегда эмоция, а здесь все очень сосредоточенно. Мне важнее смысл, а не эмоциональная составляющая. Эмоциональный ряд я потом заменяю экспрессивной манерой письма. Мне нужно, чтобы все это летело.

Вы недавно вернулись из средней полосы России. Искали там вдохновение?

– Да, я путешествовал. Было желание посмотреть, есть ли вообще хорошие люди. Здесь есть круг, в котором ты живешь, но лицом к лицу лица не увидать. Это был тяжелый опыт: на автобусах, на машинах, где я только ни был. Впечатление грустное: такой пофигизм к собственной истории, к своей культуре… Тупое желание усовершенствовать, а рядом красота, которую никто не замечает.

А как Вы стали заслуженным художником Северной Осетии?

– Я в Северной Осетии впервые побывал по приглашению в 2007 году на художественном симпозиуме "Аланика". Это было ужасно скучно: все ходили с этюдниками, писали этюды и пили водку. Тогда я предложил заместителю министра культуры Северной Осетии свою помощь. И на следующий симпозиум я уже приглашал иностранцев, питерцев...

В августе 2008 года мы как раз попали в войну. Вся эта история началась, когда мы находились всего в 70 км от Цхинвала. Итальянцы, австрийцы, французы в шоке, связь оборвалась... Правда через некоторое время мы приняли председателя правительства, и он сказал, что все нормально. Я тогда написал работу "Пепел", она осталась во Владикавказе. У меня с Северной Осетией многое связано.

Что Вы думаете по поводу развития современного искусства в Краснодаре?

– Мне очень нравится, что у нас в Краснодаре есть такое пространство, как "Типография". Это просто супер, это единственная площадка в городе, где хоть что-то происходит.
К сожалению, я сейчас смотрю, что нет этого зрителя... В "Типографию", в основно, идет молодежь до 30 лет.

С другой стороны, это можно назвать "обнулением процесса": молодежь когда-нибудь станет стариками, но приведет за собой свою молодежь. Более старшее поколение сейчас не понимает и не принимает современное, оно просто разрушает.

Всегда нужно сначала постараться понять творчество того или иного художника, а потом делать какие-то оценки. Категория "нравится – не нравится" меня не устраивает. Нравится тебе Малевич или не нравится Малевич... А что ты вообще сделал для того, чтобы понять его?

Есть еще одна проблема, чисто кубанская. Культура должна быть разной, чтобы был чистый воздух: был и Кубанский казачий хор, и Театр драмы, и радикальная экспериментальная сторона искусства. Тогда воздух движется, тогда появляется культура. А когда господствует "Вот это хорошо, а все остальное фигня", то воздух становится затхлым, колыханий нет. Становится смешно. И можно задохнуться.

Сейчас, конечно, здесь жить и получать что-то отсюда нельзя. Я стараюсь не задерживаться в Краснодаре: в этом году я был в Германии, Венгрии, Римини, в августе полечу в Болгарию, потом два месяца в Париже, потом в Малайзию и Гонконг. Это, как правило, резиденции, где работает группа художников, потом устраивается выставка – и все разъезжаются. Плюс еще выставка в Москве.

Смотрите также:

В мастерской художника: Владимир Мигачев (фоторепортаж)

В гостях ухудожников: Костя Ре и Настя Зуева

В гостях у художников: Арт-группа Recycle


Комментарии для сайта Cackle

Недопустимы и будут удалены комментарии, содержащие рекламу, любые нецензурные выражения, в том числе затрагивающие честь и достоинство личности (мат, оскорбления, клевета, включая маскирующие символы в виде звезд или пропуска букв), заведомо ложная или недостоверная информация, которая может нанести вред обществу (читателям), явное неуважение к обществу, государству РФ, государственным символам РФ, органам государственной власти РФ, а также любое нарушение законодательства РФ.

Читайте также

Реклама на портале