"Географ глобус пропил": счастье не за горами

Виктор Служкин, мужчина неопределенно средних лет, неудачник — все буквально из рук валится, а потому пьющий, или наоборот — допился. Имеет жену с усталыми от безнадежности глазами, свою бывшую аспирантку, и маленькую дочку, которой читает Сказку о спящей царевне. И не только ей; вообще, гроб хрустальный — кажется, его любимый образ. Биолог Служкин попадает на место учителя географии — в середине учебного года оно вакантно, у администрации школы нет шанса найти другого, получше. А предыдущее место работы — заводская библиотека — исчезло вместе с заводом; и фильм не говорит, как давно это случилось: то ли в 1995-м, когда был написан теперь вот экранизированный роман известного пермского писателя Алексея Иванова, то ли в 2003-м, когда книга вышла в свет, а может, год назад.

Но действие происходит в наши дни, что видно каждому, кто бывал в Перми, буквально на второй минуте действия: Служкин покупает пиво в ларьке, за его спиной над Камой у парапета набережной стоят красные полутораметровые буквы: "Счастье не за горами". Это один из экспонатов Музея современного искусства PERMM, устроенного в 2009 году в здании бывшего Речного вокзала Маратом Гельманом.

Вы наверняка слышали о том, как Пермь, эту мрачную столицу отсидевших, бывший губернатор Олег Чиркунов, галерист Гельман и театральный режиссер Борис Мильграм сотоварищи пытались сделать культурной столицей не России даже, а Европы, — это было веселое и умное, поистине революционное, дело. Как обычно, оно (якобы) опередило свое время, окружающая среда на данном этапе оказалась сильнее. Защитники родных осин не захотели такого счастья, обвинили Гельмана в агрессивности и стяжательстве, боролись-боролись и доборолись до периода реставрации, и кто знает, не будут ли ростки современной городской культуры заглушены провинциальным чертополохом (местные розы и так цветут, на них никто не посягал).

Завял на корню и проект "Культурный альянс", который предполагал объединить два десятка городов, — эта движуха, как говорит молодежь, закончилась (афронт Гельману в Краснодаре — часть тенденции, разумеется); властям надо искать иной волшебный ключик, чтобы открыть дверь к прогрессу, — впрочем, они другим заняты, здесь и проблема… В самой Перми оптимистичную констатацию "Счастье не за горами" несколько раз рушили одни и восстанавливали другие — но красные буквы уже неотъемлемы от Камы, как и арт-объект в бронзе "Пермяк — соленые уши", на который почему-то никто не обижается.

Вся эта ситуация, увы, была в штыки встречена писателем Ивановым, но догнала Виктора Служкина: ему, далекому от вибраций общества, в фильме Велединского дарят презентационный красный же альбом о культурной революции в Пермском крае — памятник мечтам одних и недальновидности других. В любом случае, Велединский, конечно, "рисует маслом" типичную ситуацию во всей стране: мужчины в расцвете лет пьют, женщины ищут мужчин, подросткам на все плевать.

Но главное, что удалось в картине, — это даже не типичность, следствие честности автора, а интонация, порожденная его ощущением действительности: кругом, если взглянуть трезво, полный мрак, но живем же. Юмор фильма позволяет зрителю без всяких вздохов о собственной судьбе наблюдать, как Служкин не справляется с ролью гражданина в бездарном социуме. Даже игнорирует ее — точно так, как избегает  усиленным выпиванием спиртных напитков каждого грядущего себя изнасилования очередной амазонкой. 

При этом наш герой не ищет далекого счастья за горами — но и свое близкое не в состоянии держать в руках. Наверное, оно и не счастье, ибо мелковато; с другой стороны — что Служкину мешает, непонятно. На этот вопрос ответа нет; спишем все на тонкость натуры, оскорбляемой несовершенством мира. По сути, Служкин — БИЧ, бывший интеллигентный человек, отчего же зрители симпатизируют ему?

А завидуем. Абсолютное большинство из нас, проявляя бешеную изворотливость, крутится, наступая на собственную гордость и ощущение нормального, пытаясь сохранить реальное достоинство, давно законсервированное за неприменимостью. Пример же Служкина показывает, что суетиться не надо. Достаточно быть неагрессивным, знать Пушкина наизусть, понимать родной пейзаж, помнить, что ты человек, и что-то чувствовать в душе, наблюдая, как тонет любовное письмо у прозрачного края льдинки. Это даже не внутренняя эмиграция, это норка. 

Картина прогремела на "Кинотавре" овацией зала: взрослый кинематографический люд радовался, как в детстве, встрече с настоящим фильмом и узнаваемым характером. Сазу забылись новомодные технические штучки, потеряли свою директивность приемчики кассового заокеанского кино, поблекли холодный европейский, извините, артхаус с его отстраненностью, да и жгучий азиатский кинематограф — их патологическое, с тонкостью колюще-режущих предметов, наслаждение от игры чувствами и фобиями. 

Нам совсем другая тонкость по нраву, и все окунулись в свое, родное кино — с громадным облегчением. Ибо понятны его истоки в русской литературе, понятны обстоятельства нашей жизни — прошлой, нынешней и завтрашней, близок главный герой и его окружение. Оказалось, что для успеха не надо, пардон, выделываться, выдавать себя за кого-то другого, не надо изо всех сил пытаться угадать. Надо "просто" посмотреть вокруг и в себя посмотреть, найти хорошую книжку, совпадающую с твоим ощущением жизни, и постараться ее экранизировать.

Впрочем, последняя фраза абстрактна. Особенно если знать, что Велединский, как сам признается, этот фильм не вынашивал, даже этот роман, в отличие от всех прочих книг Иванова, долго не читал — не интересно про школу было. Название, мол, смешное, странное — писатель-то серьезный, крупный… 

Однако судьба, говорит-смеется, проявила себя:
— И ведь я пять лет жил, как Служкин: бездельничал. Отказывался от многих проектов — в том числе, затем прозвучавших. И очень рад, что отказывался: или они очень плохие, или чувствовал, что не мое… Нет, конечно, какие-то деньги зарабатывал, но не больше, чем Служкин. Под чужим именем правил какие-то картины, спасал, монтировал, переозвучивал, дописывал, переписывал… Но это все не ощущалось родным. Самое интересное было, знаете, лежать и глядеть в потолок. Или следить за тем, как закачивается торрент. Или пересматривать всю классику мирового кино… У меня не было только девочки-школьницы и жена не уходила. Выпивка случалась, конечно тоже. Я лишь потом осознал, что будто готовился к этому фильму. 

Но "господь всегда дает возможность реабилитироваться", и Велединский ответил согласием на продюсерское предложение подхватить картину (начатую, вообще-то Валерием Тодоровским и охладевшим, что бывает, к замыслу). Тем более, что писатель Иванов дал Велединскому полный карт-бланш. 

Итак, мы имеем два переплетенных мотива. Один — жизнь старшего класса очень средней школы, протянутый из теперь уж классического отечественного кинематографа конца 60-х — начала 80-х прошлого века. Причем мотив оригинальный, поскольку книг, равных по уровню и включенной аудитории фильмам "Доживем до понедельника" Станислава Ростоцкого, "Дневник директора школы" Бориса Фрумина, "Ключ без права передачи" Динары Асановой и еще пары-тройки иных, не было.

Главным в них однозначно читалась вовсе не первая любовь, а тема неформального воспитания. Взрослые пытались передать подросткам основные правила жизни, и цепочка не прерывалась. Опускаю сейчас всю благостность картины советской школы — если смотреть на нее глазами нынешнего родителя или же после сеанса "Географа…", где класс ведет себя вполне реалистично, то есть, игнорируя основы. Впрочем, молодежь ужасает старших со времен Сократа, и лишь спустя лет тридцать станет понятно, чем поднимется это, по определению Служкина, "тесто" при таких учителях. При таких, как мы, взрослых. 

Второй мотив — лишнего человека, который стал маленьким. Образованность и воспитание, весьма относительно все же ценимые в советские годы, нынче "никому не нужны". Аристократизм, пусть в бледной копии, воплощенный на экране блестящими и лучшими актерами — Далем, Высоцким, Дворжецким, Кайдановским, Мироновым, Богатыревым, Янковскии и другими, — закончился, умер безвременной смертью, будто вместе с этими артистами. 

К радости узнавания ровесниками Велединского и киноманами, он совершенно отчетливо ставит Служкина в означенный ряд: сцена на качелях — прямая отсылка к "Полетам во сне и наяву" Романа Балаяна, максимально возможная реабилитация героя, который ни за что не отвечает. Безусловно, выбор Константина Хабенского на эту роль точен, если не единственно возможен. 

По шаблону советского воспитания, такого героя все время хочется "приподнять" — ну чтоб он "исправился", нашел нормальную работу или хоть перестал пить, чтоб пережитое им в походе с учениками изменило его. Ан нет, Служкин не изменится. Зачем? Ему и так покойно в своем полном и окончательном эгоизме, который отечественная традиция называет "запутался" или "кризис возраста" и списывает на внешние условия, словно не видя отчаяния жены. Парадокс и новизна героя в том, конечно, что пьяница оказывается единственным настоящим мужчиной в глазах всех женщин в радиусе действия.

Тут наблюдается ситуация совершенно уж идеалистическая, однако мы охотно ее принимаем, поскольку верна суть: главное в Служкине — он не жлоб. Редчайшее качество; оно позволяет женщине довериться этому типу, примирившись и с пьянством, и с эгоизмом, и с враньем. Служкина невозможно не полюбить — на полном безрыбье. Хотя он далеко не слесарь Гоша с лицом потомственного интеллигента Баталова в утешительной оскароносной сказке "Москва слезам не верит"...

 Но географ глобус — родину свою — все же пропил, признаем это, ибо сколько можно винить некие силы, которые вот уж третий век делают в России мужика лишним?..

Где посмотреть фильм "Географ глобус пропил"


В комментариях недопустимы и будут удалены: реклама, оскорбления, мат (в том числе матерные слова с пропущенными буквами и звездочками), клевета, любые нарушения законов РФ, заведомо недостоверная информация, могущая нанести вред читателям, явное неуважение к обществу, государству, официальным государственным символам РФ, Конституции РФ или органам, осуществляющим государственную власть в РФ.

Читайте также

Реклама на портале