«Уже не знаешь, что делать, чтобы на тебя не вешали эти дурацкие клише». Интервью с Верой Полозковой

  • Вера Полозкова © Фото Анны Ульяновой

Завтра, 2 декабря, в Краснодаре состоится концерт Веры Полозковой, одного из самых востребованных современных российских поэтов. Ее концерты уже почти десятилетие собирают полные залы в городах России, а само имя Полозковой стало чуть ли не нарицательным, обозначающим всю волну популярной поэзии, вышедшей из интернет-пространства. Перед краснодарским концертом Денис Куренов поговорил с Верой Полозковой о ее концертном туре «Высокое разрешение», поэзии в социальных сетях, симуляции богатой духовной жизни, о нечеловеческих стихах, написанных дорвеями, а также о том, как она побывала на рэп-баттле между Гнойным и Оксимироном.

Концерты в рамках «Высокого разрешения» идут уже полтора месяца. Однако за это время в интернет-СМИ не вышло ни одного материала, посвященного вашему туру. С чем это связано? Социальные сети и прямая коммуникация со зрителем делают необязательным освещение ваших концертов в СМИ?

— Даже не знаю. Может быть, у людей есть ощущение, что у нас и так все в порядке. Что это вообще не стоит никак освещать, потому что у нас и так все хорошо. Я задалась этим вопросом после того, как у меня после московского концерта мама спросила: «Я смогу об этом прочитать?» Она не была на нем, сидела с моим ребенком. И вот я подумала, что да, это интересный вопрос, но, скорее всего, почитать ничего не будет.

Я думаю еще, что мы по-прежнему сильно выпадаем из всех жанров, про которые принято писать. Мы и не узкая хипстерская независимая команда, которая собирает свои первые 150 человек, но и не какие-то корифеи, у которых выходят важные альбомы и про них нельзя не сказать. Пролетаем, видимо, мимо многих хорошо известных и избитых жанров, и про нас не очень рвутся писать.

И это какая-то очень высокомерная история со стороны т.н. независимых СМИ. Потому что ну не каждый же день в стране происходят поэтические концерты на 2 тыс. человек, билеты на которые все распроданы накануне.

Последнее мое появление в каких-то широких федеральных СМИ было вообще летом, когда меня [Борис] Берман и [Ильдар] Жандарев позвали на «Первый канал». Все, с этого момента я не помню больше ничего.

Зато о ваших концертах можно почитать в социальных сетях.

— Да, мы с друзьями говорили об этом. Новые коммуникации нам предлагают совершенно другую ситуацию в отношениях между артистом и зрителем. Раньше артисту довольно сложно было пробиться, если какие-то авторитетные люди не рекомендовали его широкой аудитории. Теперь же он сам себя легко может рекомендовать этой аудитории. Нужен только мало-мальски читаемый блог. А у меня так получилось, что все мои блоги, все аккаунты в соцсетях давно ведутся и в них уже довольно устойчивая аудитория, которая потихонечку растет. И, видимо, мне достаточно доверяют, чтобы больше ни к кому не ходить за одобрением. Увидел человек объявление в моем фейсбуке или инстаграме — и идет сразу покупать билеты. Мне, по крайней мере, так рассказывают люди. И это довольно забавно, да, мне это нравится.

  • Вера Полозкова

В социальных сетях уже и свои поэтические звезды появились. И это как бы уже следующее за вами поколение. Вы же поэт родом из ЖЖ, а сейчас стихи пишут во «ВКонтакте», в фейсбуке, в инстаграме. И среди этих поэтов уже появились многие, кто с гастролями ездит по России, как и вы, собирает залы. Например, Ах Астахова, Ес Соя, Сола Монова. Как вы относитесь к этим авторам и в целом к этой волне поэтов из соцсетей? Похожи ли они на вас?

— Я, честно говоря, скептически отношусь к этим узкопрофильным рамкам, определениям. Когда вот меня, например, сетевым поэтом называют — я это не люблю. Если человек талантливый, то не важно, какой инструмент он использует, чтобы о себе говорить.

Что касается поэтов, о которых вы говорите, — они все разные. Я подписана на многих из них. Женю Сою знаю лично. Сола мне нравится. Есть очень талантливые люди. А есть такие, которых я не могу вообще слушать, потому что это очень плохо, бездарно и некачественно.

Но при этом сказать, что я их как-то осуждаю и что мне горько, что их читает такое количество человек, я не могу. Мы живем во время, когда, слава Богу, могут расти все цветы и при трудолюбии, усидчивости и ментальной устойчивости можно добиться и правда большого успеха. Другое дело, что это, возможно, не будет иметь ничего общего с каким-то действительно качеством или глубиной. Для меня по крайней мере. Но я же тоже не стандартный любитель, я немножко разбираюсь в предмете...

В общем, среди этих поэтов есть люди, на которых бы я пошла. А есть те, на которых бы я не пошла никогда в жизни. Даже из чисто спортивного интереса.

Мы вообще живем в эпоху [...] симуляции богатой духовной жизни

А как относитесь к тому, что вся эта волна соцсетевой поэзии и предшествующая ей ЖЖ-поэзия — она считается чем-то, что выросло из икринки Полозковой, из вашего успеха?

— Что касается интернет-поэзии, то она была всегда — и до меня. И я к ней, на самом деле, довольно мало имею отношения. Больше того, я никогда не входила ни в какие объединения, никогда не публиковалась ни на каких специальных литературных сервисах, у меня вообще довольно особенная история. У меня был свой ЖЖ, свой фейсбук, все свое.

А что касается того, что эти люди выступают и собирают клубы, то тут кажется, что есть и наша заслуга. Потому что семь или восемь лет назад, когда мы пытались объяснить, что у нас поэтический концерт, нам все говорили, что это невозможно, что это никогда не соберет полного зала и т.д. Пробить эту стену было довольно сложно, особенно если мы связывались с какими-то традиционными институтами. Например, с театром. Вот мы приходили в театр и говорили: «Знаете, мы хотим сделать у вас презентацию альбома. Нам нужен театр на день». И нам в течение нескольких суток объясняли, что так вообще нельзя и что это никому не нужно.

А когда мы все-таки договорились сделать наш поэтический концерт, когда мы собрали аншлаг — было больше народу, чем на стандартной театральной премьере, — то люди из театра, конечно, были в шоке.

И то, что сейчас формат таких выступлений уже не вызывает особых вопросов, что этот жанр легитимизирован, что все это в порядке вещей… В этом, наверное, есть и моя заслуга, заслуга моей команды. А все остальное, что касается вот этой всей поэзии… Это просто должно было произойти. И это происходит.

А как вы относитесь к тому, что сейчас поэтические вечера, концерты стали для некоторой публики в том числе и частью престижного потребления. Я был несколько раз на крупных концертах поэтических. И среди публики было множество людей, которые пришли не послушать автора, а просто из-за того, что это как бы культурно и статусно. Ну и для инстаграма сфотографироваться, да.

— Слушайте, ну такие люди бывают практически на любом мероприятии. Если вы думаете, что у Мирона [рэп-исполнитель Oxxxymiron — прим Д.К.] в «Олимпийском» было мало людей, которые просто пришли сфотографироваться на фоне 22 тыс. человек, пришедших на его концерт, то вы не правы. Люди, которые приходят ради чекина, — их всегда достаточно. Я не знаю, как насчет моих концертов, потому что трудно просто выдержать два часа жесткой бомбардировки смысловой… ради того, чтобы просто зачекиниться.  А есть поэты, которые не очень напрягают слушателя, и на них можно ходить как на вечеринку, да. Я себе не очень представляю, как это производится, но есть те, которые в этом преуспевают очень сильно.

Плохо это или хорошо? Мы вообще живем в эпоху, когда симулируется много вещей. А потребление смыслов — это одна из сфер симуляции богатой духовной жизни. И их бывает много разновидностей. Вот хождение на специальных модных людей, например. То же самое, кстати, делают люди, которые приходят на рекомендованные «Афишей» [судя по всему, имеется в виду журнал «Афиша», а не «Афиша Юга.ру» — прим. Д.К.] какие-нибудь закрытые концерты — они тоже приходят ради чекина и чтобы рассказать потом подруге. Так что, в общем, с поэзией ничего специального в этом смысле не происходит. У нее тоже есть модные и немодные области.

Если упрощать и условно делить современную русскую поэзию на две большие традиции, то можно выделить, с одной стороны, более консервативную традицию — традицию  «толстых журналов», идущую еще от СССР, а с другой — прогрессивную, более открытую к экспериментам и новаторству — это журналы «Новое литературное обозрение», «Воздух», «Транслит» и т.д...

Каково ваше отношение к такому делению современной русской поэзии? Какая традиция вам ближе? И вписываете ли вы себя в одну из них?

— Толстые журналы сейчас тоже меняются. Я подписана на главных редакторов этих журналов, довольно пожилых уже и авторитетных людей, которые в связи со стремительно меняющейся информационной ситуацией понимают, что печатать 50 лет одних и тех же людей — это, в общем-то, не прогрессивная позиция. И у них тоже появляются какие-то совершенно другие имена, другие способы подачи материала, они обращаются к новым формулам и т.д.

Что касается журналов «Воздух» и «НЛО», то у меня большое количество подборок и тех, кого [главный редактор «Воздуха» и издательства «АРГО-РИСК»] Митя Кузьмин издает, и тех, кого издает «НЛО». Я большой коллекционер всего, что выходит в столбик на русском языке. Не потому, что я сама этим занимаюсь, а просто потому что читать стихи я начала гораздо раньше, чем их писать. И до сих пор мне это гораздо интереснее делать.

Я сейчас курирую одну серию в издательстве Livebook, в котором выходят мои книжки. Серия называется «Новая поэзия». Там вышли уже книги Даны Сидерос, Анны Русс, Миши Чевеги. У нас большие планы на то, кого издавать. Поэтому меня все это самым непосредственным образом касается. Сказать, что я с кем-то  в дикой конфронтации, кого-то не признаю и т.д., — это уже давно неправда. Мы все довольно… ну так, церемонно, но все общаемся. Потому что это все одна среда, один контекст и все друг за другом наблюдают. Это часть профессиональной пригодности. Если ты не знаешь, что происходит, кто чем занимается, какие новые жанры появляются, то ты довольно быстро закрываешься в банке и остаешься без кислорода. Поэтому все как-то стараются быть в курсе.

Что касается разделения, то оно очень условное, конечно. Всяких течений и направлений гораздо больше. Есть некоторые, которые я вообще не могу понять. Мой друг Лева Оборин, который сейчас работает в проекте «Полка» и пишет книжные обзоры для сайта «Горький», время от времени присылает мне стихи каких-то новых авторов. Типа визуальная поэзия там, в каком-то специальном порядке слова расположены, чтобы они производили какой-то там эффект и т.д... Ну это все очень странно для меня. Я вообще не могу понять, ради чего это пишется. Ради чего пишутся стихотворения, которые нельзя прочитать вслух? Я не понимаю. Но есть, конечно, и у такого поклонники.

  • Вера Полозкова

А не присылал ли он вам ссылку на недавно вышедший поэтический сборник дорвеев «Лактат Гагарина»?  Дорвеи — это такие веб-страницы с автоматически сгенерированным текстом, созданным для повышения посещаемости рекламных сайтов. Вы наверняка с ними сталкивались. Они выглядят как спам.

— Это, наверное, очень интересно, да. Именно этот сборник я не видела, но это дико интересно, конечно. Сказать, что я фанат такого, будет, конечно, неправдой, но все-таки 2017 год у нас, почему нет? Ведь у Оруэлла в романе «1984» был автоматический версификатор, помните? Там было четыре кнопки — можно было заказать себе гражданское стихотворение, любовное стихотворение, какие-то еще. Он там покряхтит немножко — и выдает довольно плотные четверостишия на заданную тему.

Причем в «Лактате Гагарина» даже не версификация, а такая свободная авангардная поэзия. Вот пример:

Лактат Гагарина,
любая тропинка
и девчонки за уровнем Курчатову.
Два диких надлежащих театра —
Мощность на дочери Революции,
а еще Немецкий —
слипаются аскариды для волос.

— Да, это очень интересно, конечно. Есть такой у меня близкий друг — Саша Гаврилов, он был десять лет редактором газеты «Книжное обозрение», потом вел передачу на телеканале «Культура» — «Вслух». Вот он такое обожает вообще. Мне кажется, что он круглыми сутками бы читал такое.

  • Вера Полозкова

Кстати, о версификации. В российской поэзии, в отличие от западной, до сих пор актуальна рифма. Я вот сейчас популярных западных поэтов на YouTube даже посмотрел — практически все без рифмы стихотворения. Как вы думаете, с чем это связано?

— Это вечный спор, да. Еще Бродский этого не понимал, писал в рифму и пытался внушить своим американским коллегам, что они зря ею пренебрегают, потому что рифма вообще основной стержень и ось любого стихосложения, без нее нельзя. Бродский сам писал в рифму всю жизнь и просил, чтобы на английский язык его тоже в рифму переводили.

Сказать, что я как-то определенным образом к этому отношусь, не могу. И о том, что я хорошо знаю американскую поэзию, — тоже. Я не поклонник верлибров вообще. Люблю, может быть, трех авторов, которые пишут верлибром. Один из них Сергей Тимофеев из Риги. Вот у него стихи, да. Вот это я готова причислить к тому, что мне кажется стихами. А все остальное мне кажется, если честно, довольно неяркой публицистикой, записанной в столбик. Ну не все, многое. Какие-то высказывания на социальную тему, очередные стихи про гендерное неравенство и т.д. — все это довольно кислый вкус во рту у меня вызывает.

В российском YouTube популярна своя поэзия — рэп-баттлы. Следите за ними?

— Я была на последнем рэп-баттле Мирона с Гнойным. Была на съемках — Мирон позвал посмотреть, как это происходит. Довольно изнурительно, на самом деле. Длится семь часов, четыре баттла подряд. В общем, смотреть на это, когда это снято и смонтировано, интереснее, чем быть внутри. Внутри это не так динамично выглядит.

Ну а вообще, это очень круто. В ситуации тотального лицемерия и канцелярита, которые задушили абсолютно все официальные СМИ… Люди же в простоте не могут сказать ни единого слова. И мне кажется, рэп-баттлы поэтому и популярны, потому что они на человеческом языке разговаривают — на языке, на котором мы с вами в быту разговариваем. И вдруг стало возможным вот просто включить и посмотреть такое. И ведь еще это так круто сделано, так снято. Они такие яростные, интересно наблюдать за рэп-баттлами, конечно.

А Мирон по делу-то проиграл, как вы думаете?

— Но он ведь не совсем проиграл.

Ну как не совсем — 5:0.

— Я вообще была в глубоком недоумении от того, кто были судьями там. Лично у меня не было ощущения, что он проиграл. Было ощущение просто очень странного разговора. Раньше же не было мобильных телефонов, и люди по межгороду заказывали разговор. И вот пока идет сигнал, ты успеваешь длинную фразу сказать, но она еще не услышана собеседником, и он продолжает говорить, что он заранее придумал тебе сказать. Это очень странный эффект, конечно. При этом я считаю, что Слава [Гнойный] был крутой в этом баттле. Не то чтобы я приязнь к этому персонажу испытываю и к его проявлениям в медийном пространстве. Но мне кажется, что он был крутой. Приятно было посмотреть, что наконец-то было не избиение младенца со стороны Мирона, а какое-то противостояние равных.

Я была на последнем рэп-баттле Мирона с Гнойным

Были ли у вас презентации книг или концерты в каких-нибудь необычных местах? Или, может быть, у вас есть нереализованные идеи такие? У нас в Краснодаре, например, был несколько лет назад поэтический вечер в чебуречной, а в прошлом году фанаты блэк-металл-группы Behemoth перевели и презентовали ночью на краснодарском кладбище книгу известного современного философа Славоя Жижека.

— Это круто, это очень круто. Я презентовала однажды книжку, которая называется «Осточерчение», в кинотеатре. Весь зрительный зал был моими друзьями и слушателями, которых я специально на это позвала. Это было в кинотеатре «Пионер».

Какие еще были удивительные места… В Воронеже был концерт в старом легендарном клубе, в котором, как правило, как бы непростые группы играют. Было очень-очень-очень странно. Не помещалось ни в какие рамки и шаблоны. В начале карьеры было несколько суровых рок-н-ролльных точек. В частности, в Риге или в Таллине, уже не помню, там обычно какой-то нойз играли.

В калининградской библиотеке еще выступление помню. И да, еще из памятных — в книжном магазине Waterstones Piccadilly. Это огромный книжный трехэтажный магазин в центре Лондона.

Мы туда с Алисой Гребенщиковой и Пашей Артемьевым приехали читать стихи и играть большой спектакль.

«Вера Полозкова» — узнаваемый поэтический бренд, узнаваемый медийный образ, который растиражирован на многие, иногда не совсем приятные клише. Вот этот образ, он вас не сковывает, не мешает ли работать над новыми проектами?

— Да, подбешивает, конечно. Подбешивает, как и любого живого человека. Но я со всем этим работаю. И мне кажется, что я этот образ гну в нужную мне сторону. Потому что раньше было совсем невозможно, конечно. Имя мое летело дальше меня и делало с людьми какие-то необратимые вещи. Сейчас это все как-то изменилось. Поменьше стало каких-то совсем кондовых и несгибаемых стереотипов, что мои стихи — это стихи для девочек, для тех, у кого разбитое сердце. Слава Богу, подоспели уже мастера стихов для разбитых сердец попрофессиональнее, чем я. А я, слава Богу, другими вещами занимаюсь. И очень рада этому.

«Высокое разрешение», например, мне нравится тем, что это уже какая-то цельная история. Она собрана как какое-то серьезное и глубоко личное высказывание — о ремесле, о Боге, о смерти, обо всем том, что уже не носит характер вот этого всего распиаренного, вот этих всех ванильных клише, сопровождающих меня в ремесле. И ты вот даже не знаешь, что делать, чтобы на тебя не вешали клише эти дурацкие. Но пока ты живой — это, видимо, будет происходить. В светлые дни я стараюсь к этому философски относиться, в темные — хотя бы не огрызаться на каждого, кто мне об этом говорит.


Обсудить

В комментариях недопустимы и будут удалены: реклама, оскорбления, клевета, любые нарушения законов РФ.

Читайте также

Реклама на портале